ВСЕ ТАК ПРОСТО

 

В простоте проявляется Он.

Простоту усложняя,

Мы теряем Его.

А всё так просто!

 

Ригден Джаппо

 

 

Солнце медленно поднималось над горизонтом, озаряя тёплым, лас­ковым светом всё живое вокруг. Заискрилась движением вод небольшая речушка, кокетливо подмигивая окружающей природе. Плавные изгибы реки очаровывали изящной красотой бескрайнее зелёное поле, которое ревностно удерживало её в изумрудных объятиях. Тысяча бриллиантовых капелек росы на травинках поля каждое утро дарили речке минуты восхищения неповторимой игрой ярких бликов. И чем выше поднималось солнце, тем реже томно вздыхала речка, тем больше она оголяла свою подлинную красоту из­под лёгкой вуали молочного тумана.

На берегу этого чуда природы сидел пожилой рыбак. Сегодня клёва почему­то не было. От этого и настроение соответствующее. Туман, подымающийся от речки, точно специально скрывал в мутной пелене окружающий ландшафт, отдаляя человека от внешнего мира и погружая во внутренний. Завораживающее однотонное покачивание поплавка невольно наводило на грустные думы о себе, о своей прожитой жизни, необычной судьбе.

 

Фрагмент рисунка Анастасии Новых «Кто ты?»

 

Чего только не пережил Григорий Дмитри­евич Тимонников за свои годы! Было всё: трудное детство, бурная молодость, большая любовь, страшная война, голод, разруха, семья, дети, тяжёлая работа, почёт и уважение, пенсия, внуки, смерть жены... Судьба точно испытывала его во всех своих ипостасях: то неожиданно осыпала долгожданным счастьем, то жестоко его отнимала, потом снова вознаграждала и снова отбирала. Невозможно было привыкнуть к её внезапным поворотам, резким взлётам и падениям. Но Григорий упорно преодолевал эти трудности, шаг за шагом. Они закаляли его характер, воспитывали волю, порождали целеустремлённость. И казалось бы жизнь прожита, каких ещё подвохов можно ожидать в старости? Однако...

Он никогда не задумывался всерьёз о том, что такое старость. В юности казалось, что пьянящее счастье молодости и наслаждение ею будет длиться вечно. Во время войны о старости вообще и мысли не было, поскольку никто не знал, что с ним произойдёт через минуту. В зрелом возрасте эта тема тоже прошла как­то вскользь, хватало ежедневных хлопот на работе и в семье. Он видел вокруг себя стариков, помогал им... Но реально не представлял, что сам когда­то доживёт до столь почтенного возраста.

Жизнь, как ни странно, пролетела, словно одно мгновение. И вот она, старость... Тело сморщилось, кожа обвисла, поредели волосы, движения стали ограниченными. Да и всякие болезни начали привязываться. Григорий и раньше­то на себя в зеркало редко смотрел, а теперь и подавно страшновато глядеть. Его лицо в старости стало совершенно другим. Только выражение глаз, пожалуй, осталось прежним, лишь поблёк их цвет да исчез озорной огонёк. Но самое парадоксальное — в душе он остался молодым. Сохранились в первозданном виде всё те же душевные порывы радости, восторга, да вот тело уже не способно с прежней полнотой выразить эти чувства.

Вот в чём вся обида и соль старости — этот невероятный разрыв между внутренним состоянием и внешним. Наверное, поэтому ему всегда было трудно представить себя стариком. Он не мог прочувствовать состояние именно внутренней старости.

Странные ощущения... Не успел как следует пожить, глядь, а ты уж на пороге в вечность... В чём же смысл этого бытия? Зачем судьба давала тебе столько трудностей, лишений? Ради чего все эти испытания на прочность, напряжённая работа? Ведь по сути, если разобраться, всё, над чем ты ежедневно трудился, на что тратил нервы и силы, чему отдавал себя целиком, оказалось результатом одномоментным. Значит годы растрачены на мгновения, которые когда­то считал важными, но если посмотреть на них с высоты прожитых лет — они выглядят абсолютно никчемными и бессмысленными. И для чего такие сложности определяет человеку судьба? Копошится он всю жизнь, как червяк... Толку­то от этого? Нет, конечно, можно найти себе много оправданий, что, мол, жизнь всё­таки прожита не зря. Но если сам по себе возникает вопрос «ради чего же ты жил?!», ясно, что подсознательно человека что­то тревожит, что­то волнует, словно он чего­то не успел сделать, завершить... Но что именно?

В который раз Григорий перебирал свои воспоминания. Он вырастил хороших детей, которые, в свою очередь, родили славных внуков. Как говорится, и дом был построен, и сад посажен. И всё же оставалось какое­тонеобъяснимое волнение... Оно будоражило не в плане бытия, а на каком­то уровне внутреннего осознания. Иногда Григорий чувствовал, что близок к разгадке, а иногда ему казалось, что эта тайна откроется только перед смертью. Он боялся не самой смерти как таковой. На фронте война научила преодолевать страх перед гибелью. Но он боялся последующей неизвестности, боялся, что в тот момент осмысление прожитой жизни окажется слишком поздним, чтобы что­то исправить или изменить.

В последние годы Григорий довольно часто размышлял об этом. Времени у него было предостаточно. Некуда спешить, лететь сломя голову. Он уже давно не был связан обязательствами перед обществом, коллективом и семьёй. Тело было дряхлым и не требовало былых забот. Так что всё, что ему осталось, — это подводить итоги прожитых лет. И Григорий вновь погружался в свои думы — один­одинёшенек.

Старческое одиночество — это, пожалуй, единственное испытание, к которому трудно привыкнуть. Оно убивало своей окружающей тишиной, безысходностью, какой­то тотальной подавленностью. Заставляло чувствовать горечь утрат, бессмысленность существования. Оно угнетало и порождало страх, что тебя все забудут, ощущение, что ты — никчемная, ветхая вещь, заброшенная на пыльный чердак. Григорий не предполагал, что старость будет вызывать такое неприятное чувство, будто тебя за ненадобностью списали с корабля на необитаемый остров. Вокруг бурлит целый океан жизни, но ты уже — лишь сторонний наблюдатель этой волнующей стихии. Память о проведённых в ней днях не даёт покоя. Душа рвётся назад, да вот «тело­
лодка» слишком изношенная да дырявая. И нет сил её починить, нет возможности построить новую...

Человек боится одиночества всю свою сознательную жизнь и в итоге получает его как неизбежное обстоятельство. Кому нужна старая материя? Да никому, в том числе и самому себе. Ведь тебе так же, как и раньше, хочется жить и наслаждаться всеми прелестями мира. Но старость лишает многих удовольствий. Её звенящая окружающая тишина заставляет человека задуматься о смысле своего существования. Она многократно усиливает то внутреннее состояние и мысли, которые преобладали в течение всей жизни.

Григорию не было в чём упрекнуть себя. Он всегда следовал законам своей Совести. Это был главный критерий всех его поступков, жизненных решений. Он жил для людей и ради людей. И люди отвечали ему своей любовью и уважением. У Григория было много приятелей. Но вот близких друзей, с кем можно поделиться всем, что наболело в душе, к сожалению, уже не было в живых. Жена умерла. Дети жили далеко со своими семьями. Он не хотел обременять их своей старостью и тем более своими переживаниями. Вот и получалось, что под конец жизни не с кем даже думами поделиться. А ведь именно сейчас, как никогда, хотелось услышать тёплые, ласкающие душу слова, почувствовать рядом родственную душу, развеять свой страх перед той неизвестностью, которая ожидала его за неизбежной чертой бытия.

Старик сидел на берегу, слегка сгорбившись от навалившихся на него мыслей. Рыба по­прежнему не клевала. Он машинально вытащил удочку из воды, проверил наживку, поправил поплавок и вновь закинул её в реку.

—  Э­хе­хе, — вздохнул старик, помяв свою затёкшую шею.

Шрам на лице, тянувшийся от правого уха до нижней челюсти, слегка заныл. Старик несколько удивился и в то же время насторожился. Это всегда происходило в самые важные минуты его жизни. Такой чудной внутренний «звоночек» да ещё красновато­розовое пятно в районе верхнего шейного позвонка появились у него во время войны, после одного самого загадочного случая в его судьбе.

Это случилось осенью 1942 года. После очередной атаки немцев красноармейцы отдыхали, устроившись, кто где. Григорий вместе со своим другом Колей Веперским лежали в блиндаже. На улице моросил дождь. Гитлеровцы время от времени обстреливали позиции русских. То тут, то там раздавались взрывы, слышались редкие автоматные очереди. Молоденькое пополнение вздрагивало, озираясь по сторонам. Бывалые же бойцы относились к этому более спокойно, пытаясь хоть чуть­чуть подремать, экономя силы.

В блиндаж вошёл солдат, парень лет тридцати, и громко произнёс своим необычно мелодичным голосом:

—  Тимонников, Веперский, срочно к командиру!

Григорий мельком взглянул на солдата. Очевидно новобранец, поскольку одет в новенькую форму. Их взгляды неожиданно пересеклись. Григория даже как­то пробрало — такой необычно сильный и в то же время родной и добрый был взгляд у этого парня. Его ясные глаза светились какой­то необыкновенной внутренней силой и чистотой. Ничего подобного за всю свою прожитую жизнь Григорий не встречал — ни раньше, ни позже.

Невдалеке прогремел очередной взрыв. Григорий с другом быстро накинули плащ­палатки, взяли оружие, вышли из блиндажа и стали продвигаться по окопу. Сапоги утопали в жиже грязи. Хлестал усилившийся дождь. Дул пронизывающий ветер.

Первым шёл Веперский, за ним Григорий, а замыкающим был тот незнакомый солдат. И только они стали заходить за первый поворот окопа, который находился буквально в десяти метрах от блиндажа, как послышался нарастающий свист летевшего в их сторону снаряда. Григорий, как бывалый фронтовик, моментально сориентировался. Судя по всему, снаряд должен был разорваться где­то совсем рядом. Времени почти не было. Резко развернувшись, он хотел повалить того парня на землю. Григорий крикнул «Ложись!», но его рука прорезала пустоту. В этот момент произошёл взрыв.

Снаряд попал в блиндаж. Григорий увидел, точно при замедленной съёмке, как разлетаются брёвна, куски грязи, какие­то предметы... И тут из­под его ног внезапно вылетел неизвестно откуда взявшийся белоснежный голубь. Да так близко, что ослепительно голубовато­белое крыло даже задело лицо Григория. Он почувствовал, как закружилась голова, и стал падать, словно опускаясь в мягкую перину. Всё было, как в тумане. Он видел наклонившихся над ним сослуживцев и санитара. Его тормошили. Кто­то где­то вдалеке кричал: «Контузия». Потом его куда­то понесли. А он всё думал о том парне, который позвал их к командиру. Жив ли он? Успел ли спастись? Лучистые голубые глаза стояли перед его взором так же живо, как он видел их тогда, в блиндаже, на короткий, но столь памятный миг...

Но самое странное началось после того, как он пришёл в себя.

—  В рубашке ты родился, парень, — говорил пожилой санитар, перевязывая Григория. — Задержись на секунду — и всё. Я и так удивляюсь, как тебе взрывной волной голову не снесло.

—  Он... жив? — спросил Григорий слабым голосом.

—  Кто? Веперский? Да куда он денется... Он же на дне окопа залёг, в отличие от тебя. Только запястье сломал, когда падал.

—  Тот... парень, который позвал... нас к командиру?

—  Да вроде не было никого с вами... Да и кто вас мог позвать к командиру? Командир три часа назад в штаб уехал. Бредишь ты, наверное, парень... Попробуй уснуть, тебе сейчас силы нужны. А после разберёмся.

Ужасная новость пришла на следующий день: в ночном сражении погиб практически весь их батальон. Такой поворот судьбы взбудоражил Григория своей невероятностью. Он вновь и вновь возвращался к загадке своего спасения, анализируя каждую деталь. Григорий вспомнил, что когда в блиндаж вошёл тот парень, одежда его была не просто новая, а совершенно сухая, хотя на улице шёл дождь. В такую погоду обязательно намокнешь, пока дойдёшь от командпункта до их блиндажа... И этот голубь... Откуда взяться посреди поля боя белоснежному прекрасному созданию? Ведь это не было миражом. Григорий ясно его видел, как и всё остальное, реально чувствовал, как птица взлетала, задев его своим крылом. Хотя доктора и уверяли, что это был всего лишь осколок снаряда, поцарапавший его лицо. Ничего страшного, даже кость не задета. Просто рассекло кожу от правого уха до нижней челюсти. Так и остался этот аккуратный шрам у него на всю оставшуюся жизнь. Он да появившееся тогда розово­красное пятно в районе верхнего шейного позвонка — две памятки того незабываемого дня. Доктора почти убедили его в том, что все эти «пометки» имеют вполне естественную природу происхождения. Там поцарапало, там ушибся. Да к тому же Веперский почему­то всё начисто отрицал, утверждая, что не было никакого парня, что они вдвоём вышли якобы совершенно случайно сходить в соседний блиндаж за махоркой. И выписываясь из госпиталя, Григорий уже почти в это поверил.

Да только жизнь на крутых поворотах стала постоянно опровергать такие убеждения. Каждый раз, когда Григорию грозила опасность или наступали моменты ответственного выбора, шрам начинал потихоньку ныть. По степени боли Григорий чувствовал, как лучше поступить. Благодаря такому своеобразному «диалогу», ему удалось избежать многих опасностей и выдержать в жизни верную линию своей совести.

И сейчас, рассматривая тот военный эпизод с позиции прожитых лет, он понимал, что тот случай не только спас ему жизнь, но и определил нечто важное в нём, что повлияло на дальнейшую судьбу. Он часто вспоминал того парня, мысленно общался с ним, когда на душе было совсем тяжко. Удивительно, но от этого становилось гораздо легче, пропадали страх и отчаяние. И незабываемый устремлённый на Григория лучистый взгляд возвращал спокойствие, придавал уверенность и давал прилив сил.

Но ещё более странные метаморфозы произошли с его другом — Николаем. Они знали друг друга с детства, жили в одном районе и были друзьями. Вместе их призвали на фронт. Они делили пополам последний паёк и вместе переносили все тяготы военной жизни. Николай был неплохим товарищем и другом. Ещё до того судьбоносного дня он познакомился с одной девушкой из хозчасти. Её звали Кларой. Коля стал с ней встречаться и с этого момента его словно подменили. Сначала изменения были незначительны, но с каждым днём они набирали свою негативную силу, опутывая его сознание какими­то навязчивыми идеями. Причём эти идеи имели явно чужеродную природу, никак не его собственную. Клара вертела душой Николая как хотела, превратив нормального парня в нытика, скупердяя и зануду. Он стал сторониться друзей, оставаясь себе на уме. Его былое мужество сменилось страхом даже перед самой незначительной опасностью. Николай старался лишний раз не высовываться из окопа. Во время атаки заметно отставал, теряясь на заднем плане и ссылаясь потом на плохое самочувствие.

Случись такое в мирной жизни, на это мало бы кто обратил внимание. Но на фронте, где резко обостряются и проявляются все человеческие качества, подобные слабости просматриваются, как на ладони. Некоторые расценивали это как трусость, предательство. Некоторые считали, что человек попросту сломался. На фронте встречалось немало таких, психика которых просто не выдерживала ежедневных сильнейших стрессов. И только Григорий, зная друга много лет, понимал истинную причину столь губительных перемен. По идее, любовь должна утраивать мужество и силы. Но в случае с Николаем всё происходило в точности до наоборот. Григорий видел, как гибнет друг. Он всячески пытался отговорить его от встреч с этой женщиной. Тот вроде бы соглашался, поскольку ему самому был противен новый образ, который усердно лепила из него «возлюбленная». Но едва появлялась возможность, он, словно одержимый, вновь летел к ней на свидание.

После того памятного эпизода, спасшего им обоим жизни, Николай изменился окончательно. Вместе с Григорием он попал в госпиталь с переломом запястья правой руки. Необычное спасение начисто отрицал, как и всё, что рассказывал Григорий, и повторял, как попугай, свою версию случившегося. Нельзя сказать, что самого Григория это сильно раздражало. В нём не было гнева, лишь единственный вопрос: «Почему Николай отрицает то, что было совершенно очевидным?»

После этого их фронтовые дороги разошлись. Клару перевели работать в тыл по снабжению. Пока Николай лежал в госпитале, она умудрилась женить его на себе, оформить ему документы на инвалидность и перевести к себе на новую службу в тыл. Тот уже не сопротивлялся, как бывало раньше. Наоборот, всячески её защищал перед другом. Так Григорий и расстался с ним ещё в годы войны.

После победы они встретились в родном районе. Николай значительно поправился на казённых харчах. Оба были уже в звании майора. У обоих — грудь в орденах. Но в отличие от Николая совесть у Григория оставалась спокойной. Каждый орден для него — не просто кусок металла. Это, прежде всего, память о незабываемых героических днях его жизни, вершинах его храбрости и мужества. Ему не стыдно было смотреть в глаза людям. И в первую очередь не стыдно перед самим собой за прожитые годы.

Григорий устроился трактористом в родном колхозе. Николай же, по настоянию своей жены, пошёл работать в райком. Когда Григория выбрали председателем колхоза, Николай почти одновременно стал председателем райкома. И если раньше их пути­дорожки редко пересекались, то на этом этапе жизни они вновь сошлись в одну колею.

Несмотря на то, что Николай и Григорий были бывшими друзьями, однополчанами, Николай постоянно провоцировал конфликты, а в совместной работе, что называется, вставлял палки в колёса. И какую бы Григорий ни проявлял инициативу для улучшения благосостояния и жизни людей, Николай давил его горой инструкций. Так происходило их невидимое противостояние. Несколько раз Григорий пытался вызвать Николая на откровенность, чтобы раз и навсегда решить все проблемы. Ведь от такой, ничем не оправданной злости, страдал не только он, но и что намного обиднее окружающие их люди. Однако Николай всё время уходил от этого разговора, то ссылаясь на занятость, то грубо и высокомерно обрывая дружескую инициативу. У него с годами появились надменность и чувство недоступности своей партийной персоны.

Годы пролетали. У Григория сложилась относительно счастливая семейная жизнь. Родилось пятеро детей. Клара же после нескольких неудачных попыток с трудом родила одного. Мальчика холили и лелеяли, растили в комфорте и со всевозможными удобствами. Однако вырос из него отъявленный тунеядец и пьяница. И чем быстрее бежали годы, тем сильнее хлестала их жизнь по самым больным местам. Сначала погиб единственный сын, по сути, глупой смертью  — пьяный попал под поезд. Клару разбил паралич. Долгие годы она была прикована к постели и очень тяжело умирала. Николай перенёс два инфарк­та. Он единственный из всей своей семьи остался жив. И никакие так тщательно накапливаемые им в течение жизни деньги, никакие высокие знакомства и связи не смогли предотвратить трагедию семьи.

На старости лет Николай остался совершенно один. На него страшно было смотреть. Весь осунулся, глаза впали, кости обтянулись кожей, как у высушенной мумии. Жил он за две улицы от Григория, в хорошем добротном доме, который построил, работая в райкоме. Колхоз у Григория со временем стал передовым. Дома были со всеми удобствами, дороги заасфальтированы. Так что колхоз вполне претендовал на районный центр. Да и природа тут была особенно живописная: поля, леса, речка... Здесь многие руководители соорудили себе на старость дачи, как и Николай, который немало препятствий создал в своё время Григорию, старавшемуся для колхоза.

Несмотря на обеспеченную старость Николая, дом его был пуст. С ним мало кто общался даже из соседей, поскольку он слыл жутким брюзгой, вечно всем недовольным. Так получилось, что единственным человеком, который регулярно его проведывал, стал Григорий. И хотя Николай доставил ему в прошлом много неприятностей, Григорий всё равно по­стариковски помогал ему то свежим хлебушком, то добрым словцом. Он был единственным собеседником, у которого хватало терпения выслушивать все жалобы друга и терпеть его возмущение и недовольство.

Но однажды, буквально перед смертью, Николай неожиданно для Григория стал самим собой, тем добрым парнем, которым был до начала войны. Он внезапно открыл свою душу, рассказывая Григорию о своей подлинной жизни. Но, пожалуй, самое потрясающее для Григория прозвучало в конце его исповеди.

—  Ты помнишь тот день, когда взорвался блиндаж? — охрипшим слабым голосом произнёс Николай.

—  Да разве такое забудешь?

 

Фрагмент рисунка Анастасии Новых «Кто ты?»

 

—  Я хочу, чтобы ты знал... Я тоже видел того белокурого парня. Он действительно заходил к нам в блиндаж и позвал нас к командиру... До сих пор не могу забыть его глаза... Они преследовали меня всю жизнь, как кошмарный сон... Прости меня... Я врал тебе, но на самом деле врал себе. Этот парень не выходил у меня из головы. Этот момент... Я его отчётливо помню и сейчас как наяву. Когда я услышал свист, понимаешь, я... я струсил... Точно раздвоился... Я ведь тоже оглянулся. В это время ты поворачивался к блиндажу, а сзади тебя никого не было. Я хотел прикрыть тебя, ведь ты подставлял себя под неминуемую смерть. Но потом вдруг испугался... Испугался за свою драгоценную жизнь и решил спасти свою шкуру!!! Ты понимаешь? Решил спасти свою шкуру!.. А потом мне стало так стыдно... Я, как последняя сволочь...

На глазах Николая выступили слёзы горечи давно минувших дней.

—  Да брось ты, что ты себя так мучаешь, всё ведь обошлось, — поспешил его утешить Григорий.

—  Подожди, не перебивай... Я хочу всё успеть сказать. Понимаешь, это не просто проступок. Я как надломился... Точно стал предателем самому себе. Понимаешь, предателем!!! Потом мне было так плохо, так плохо! Мне бы, дураку, с тобой поговорить. А я струсил, побоялся, что ты меня осудишь. А душа­то ныла. Я и рассказал всё Кларке. Ну, она и настояла на том, чтобы я молчал и всё отрицал, сделав из тебя посмешище, мол, мы вышли за махоркой. А я, идиот, и послушал... Хотя видел блеск в твоих глазах, видел в тебе какой­то прилив сил. И я понял, что с тобой тоже что­то произошло, но хорошее. Понимаешь, хо­ро­шее!!! А я упал в своё дерьмо, которым воняло от меня потом всю жизнь и невозможно было от него отмыться! Не знаю почему, но каждый раз когда я встречал тебя, передо мной всплывал образ того парня, его глаза, полные укора... Это меня так угнетало, в душе рождалась такая боль!

А память всё время прокручивала тот момент, момент моей гнусности и непростительной слабости. И я никак не мог переступить через себя, чтобы попросить у тебя прощения. Однажды почти созрел, но так и не решился подойти. И вместо того чтобы поговорить с тобою по­человечески, я с каждым днём всё больше злился на себя, изливая эту злобу в первую очередь на тебе. Ты себе не представляешь, сколько гадостей я тебе сделал, о которых ты и не догадывался...

—  Не надо, Коляша, не надо... Я тебе всё прощаю, мы же друзья. Я знаю, ты ведь хороший человек. Если бы не Клара...

—  Ведьма эта Клара! Всю жизнь мне испоганила! — рыдал Николай, не стесняясь своих слёз. — Если бы я знал... Я ж не думал, что ты... такое скажешь. Я боялся, что ты никогда меня не простишь... Какой же я дурак! Всю жизнь прожил с этим злом! Оно меня уже изъело изнутри, истерзало всю мою душу... А всё оказалось так просто! Мой дорогой дружище, ты один остался рядом со мною перед лицом смерти...

—  Ну, ну, будет тебе... Мы ещё повоюем с ней, — утирая накатившиеся слёзы, произнёс Григорий. — Нас же двое, а она одна.

—  Да, как тогда, в том окопе. Мы снова с тобой вместе, мой друг...

Когда Григорий уходил, Николай попросил его:

—  Ты принеси мне завтра кружечку парного молочка. Очень хочется выпить, как в далёком детстве...

На следующее утро Григорий встал пораньше и поспешил к соседке за молоком. Он еле дождался надоя и почти побежал с трёхлитровым бутылем парного молока к знакомому дому. Впервые за много лет он нёс его своему настоящему другу! Но когда вошёл в комнату, Николай был уже мёртв. Его лицо выражало жуткое смятение, в открытых глазах застыла печаль. Григорий присел на краешек кровати и тихо затрясся в беззвучном плаче...

Несмотря на все перипетии судьбы, ему было искренне жаль этого человека. Столько лет прожить со своим злом! Ведь выходит, что внутри себя он и не жил вовсе, а топтался на месте с того памятного дня, погрязая в трясине своего же страха. Григорий считал, что перед смертью человек должен осмыслить нечто глубинное, нечто запредельное. А Николай говорил о такой сентиментальности, как прощение. Григорий его давно простил. Впрочем, возможно это ему казалось сентиментальностью, а для Николая это было чем­то большим, каким­то непреодолимым жизненным барьером, который он сам себе по кирпичикам ежедневно выкладывал своей злостью. Григорий понимал, насколько трудно было другу пробить этот барьер, переступить через собственную стену эгоцентризма. Жаль, что он лишь собирался совершить этот поступок, этот шажочек Совести столько лет, почти всю жизнь. А мог бы всё разрешить ещё той осенью 1942 года. Глядишь, и жизнь бы сложилась совсем по­другому, больше бы в ней было внутренних побед, и на одре смерти открылись бы настоящие истины. Хотя... Григорий и сам сомневался, нужны ли они будут в тот час, ведь это всего только внутренние откровения. Но вспоминал незабываемое выражение лица мёртвого друга, полное скорби и страдания, и сомнения как­то сами собой рассеивались, вытесняясь извечными вопросами. Ведь кто знает, что ожидает человека после смерти... Неужели лишь разложение тела в безотходном производстве природы? Зачем же тогда такие сложности жизни, это постоянное противостояние человеческих мыслей? И, в конце концов, эта старость с неизменным подведением опять­таки мысленных итогов? Куда же потом девается мысль, коль она всю жизнь главенствовала и управляла телом? Сплошные вопросы и никаких толковых ответов...

* * *

—  Эх­хе­хе, — снова вздохнул старик, выдернув очередной раз удочку из воды, словно пытался найти на крючке ответы на свои бесконечные вопросы.

Но, увидев вяло подёргивающегося червя, вновь забросил удочку в реку с тайной надеждой, что теперь на неё хоть что­нибудь клюнет.

«Так, наверное, и в жизни, — продолжал рассуждать про себя старик. — Подцепил на крючок хорошую мысль — будет добрый улов, подцепишь плохую — и природа тем же ответит. Всё в ней продумано, всё взаимосвязано...»

—  Здорово, Дмитрич, — прозвучал сзади чей­то мелодичный мужской голос.

—  Здорово, коли не шутишь, — ответил Григорий, по­стариковски оборачиваясь назад.

К нему подошёл, улыбаясь, светловолосый парень лет тридцати, крепкого телосложения. На нём был современный спортивный костюм. На голове бейсболка с длинным козырьком от солнца, прикрывавшим его глаза. В руках он держал новенькую удочку. Григорий как­то видел такую у городских, которые приезжали в их места порыбачить. Хорошая, ничего не скажешь. Да говорят, уж шибко дорого стоит.

—  Как клёв?

—  Да какой там! — махнул рукой старик. — С самой зорьки сижу. Хоть бы одна клюнула!

—  Наверное, у них сегодня выходной, — пошутил парень. — А на что ты, батя, ловишь?

—  На червя.

—  Так они его уже объелись! На вот, попробуй на мотыля. Может клюнут на этот деликатес.

—  Спасибо.

Старик взял протянутую баночку с наживкой.

—  Не возражаешь, если рядом присяду?

—  Да чего возражать! Садись, всё веселей вдвоём­то время коротать.

 

Рисунок Анастасии Новых «Рыбак»

 

Пока парень готовил свою удочку, старик усердно пытался вспомнить, чей же это сын. Парень показался ему очень знакомым. Явно проживал в городе, а сюда, вероятно, приехал проведать родителей. Раз знал Григория и так просто общался, значит вырос здесь. «Дмитричем» называли бывшего председателя колхоза только местные. «Ну вот, — сетовал про себя старик, силясь вспомнить, как же зовут этого парня, — ещё и старческий склероз к моему «букету» добавился...»

—  Ничего, ничего, Дмитрич, — как­то по­доброму сказал парень, точно в такт его мыслям. — Прорвёмся! Где наша не пропадала! — и немного погодя добавил: — Сейчас как рыбы учуют мотыля, так мы будем едва успевать удочки дёргать.

Старик усмехнулся такому оптимизму.

—  Был у меня фронтовой друг, сибиряк. Тоже такой же живчик, весёлый мужик. Вместе до Берлина протопали. Всё к себе в Сибирь звал на рыбалку. Озеро Байкал, слыхал о таком?

—  А как же! Самое глубокое в мире пресноводное озеро с редкой флорой и фауной.

—  Да­а­а... Места там замечательные. Мы с другом долго переписывались. Он фотографии слал, всё в гости зазывал. Ко мне пару раз приезжал. А у меня никак не получалось вырваться, постоянно какие­то неотложные дела находились... Да, рыбу он привёз, вот такую, килограмма на четыре. Байкальский омуль называется. Она больше нигде в мире не водится, кроме тамошних мест. Во как! Вот это рыбалка, я понимаю! Я как увидел ту рыбу, так прямо заболел поездкой на Байкал. Так мне хотелось её поймать! Думал, вот на пенсию выйду и осуществлю свою рыбацкую мечту. Да какой там! То денег не хватало, то детям помогал, а сейчас и совсем дряхлый стал. Какая там поездка?! Так и остался мой омуль несбыточной мечтой...

—  Как знать, — пожал плечами парень. — Все мечты когда­нибудь сбываются.

—  Может у кого­то и так. А у меня... Да и от друга уже два года нет никакой весточки. Может заболел, а может и помер. Годы­то наши уже какие... Как говорится, седина напала — счастье пропало. Уплыли годы, как вешние воды.

—  Да... Если бы человечество знало о своём будущем, оно бы не так смеялось, расставаясь со своим прошлым.

—  Что, что? — переспросил Дмитрич, погрузившись в свои думы.

—  Это я так, — махнул рукой парень и сменил тему разговора. — Как там Ваня пожи­
вает?

Ваня был самым младшим сыном Григория. И когда парень произнёс его имя, старик и вовсе перестал себя мучить вопросом, откуда он знает этого парня. Раз тот спрашивает про Ваньку, значит либо его друг, либо знакомый, а может быть учились вместе.

—  Слава Богу, хорошо устроился. Женился наконец­то. Невестка — славная девушка. Дочка у них родилась. Они вот недавно, по весне, приезжали всем семейством в гости. Ты их не видел?

—  Да нет... Меня в районе не было.

—  А­а­а... Теперь у меня душа и за него спокойна.

—  А чего за него волноваться? Парень он доб­рый, с золотыми руками. Такой не пропадёт.

—  Да кто его знает? Жизнь — сложная штука...

—  Ну, это как на неё посмотреть. Живи по чести да по совести, глядишь и судьба будет тебе в подмогу.

—  Так­то оно так. Да только... Вот я, например, жил вроде бы и по чести, и по совести, ничего не могу сказать, не в чем себя упрекнуть по большому счёту. Да много ли я сахара от судьбы наелся? То война, то голод, то разруха...

—  У каждого от жизни свои, сугубо личные впечатления. Ведь розу, к примеру, тоже люди воспринимают по­разному. Одни видят в ней прекрасное творенье, чувствуют изумительный аромат. А другие замечают лишь колючки и ощущают неприятные уколы её шипов. Всё зависит от человека, от его умения созерцать и воспринимать этот мир.

—  Тоже верно, — согласился старик и, немного помолчав, добавил:  — Нет, если конечно хорошенько подумать, то я на жизнь не в обиде. Всё­таки в войну я приобрёл себе настоящих друзей, хоть и страшное было тогда время... Да и жену встретил, когда везде царил повальный голод. Есть, помню, было нечего, траву жевали, а в голове все мысли­«почесушки» о свидании да о любви. Смешно даже как­то сейчас это вспоминать... Кругом разруха да голод, а мы семью не побоялись создать. Мальцы один за другим пошли. Мы тогда временно в «мазанке» жили. Помню, как все там ютились. И ничего... Главное тесноты как­то не чувствовали. На­оборот, сплочённо жили, друг другу помогали... А сейчас молодёжь вон в каких комфортабельных условиях живёт, а ладу в семьях нет.

—  Всё, батя, в голове. Построит человек внутри себя дворец из добра, глядишь, и люди к нему душой потянутся, и жизнь наладится. А если он внутри себя будет жить, как медведь в берлоге, и лень ему будет построить дворец, то всю жизнь в этой берлоге и проживёт, как животное. И никакие внешние комфортные условия не смогут удовлетворить его ненасытных внутренних потребностей.

—  Насчёт ненасытности это ты верно заметил. Вот, к примеру, жил здесь недалеко мой друг...

—  Веперский?

—  Да, — кивнул старик, а про себя подумал, что раз и про Николая знает, значит точно местный. — Всё свою дачу перестраивал, никак не мог удовлетворить запросы своей жены.

—  Клары?! — усмехнулся парень. — Да в кои времена её можно было чем­либо удовлетворить? У неё же в роду генетически заложена потребность: сколько ни дай, всё мало будет. С молоком матери из поколения в поколение передаётся одна «святая любовь» — к серебру да злату. Что ещё от неё можно было ожидать?

—  Вот, вот. Николай тоже это понял, но, к сожалению, слишком поздно. А всю жизнь промучился с ней, словно больной с неизлечимой болезнью. Я ведь помню их встречу. Всё произошло так стихийно...

—  Да ну, Дмитрич, не оправдывайте его. Стихийно у человека могут произойти только те события, с которыми он внутренне согласен. И если Веперский встретил эту женщину, значит подсознательно в нём преобладали именно те тайные желания и черты, которые он нашёл в ней. Не жена его превратила в раба, а собственные слабости, которым он дал волю, вместо того чтобы цепко их сдерживать. А Клара лишь стимулировала и поддерживала их. Так что всё происходило по его личному выбору. Ведь жизнь — это отражение внутренних убеждений.

—  В общем­то может быть и так... Интересно ты рассуждаешь. Признаться, я хоть и прожил жизнь, но такие простые и мудрые слова в голову ещё не приходили, — улыбнулся старик. — Даже не подозревал, что молодёжь в наше время так подкована в столь тонких вопросах жизни человеческой. Это приятно. Может, век ваш технический сказался, что мозги работать лучше стали, чем у нас.

—  Да нет, батя. Дело не во времени, не в подкованности и не в мозгах. Просто истинная мудрость — это достояние души. А молодое тело — это ещё не показатель истинного возраста души.

—  Души? — переспросил старик и сам себе ответил: — Да, души... Кабы ведать наверняка, что она есть в человеке...

—  Да уж, душу под микроскопом не рассмотришь, — усмехнулся парень. — в принципе как и мысль человеческую. Вон нейрофизиологи предполагают, что мысль — это движение некой электромагнитной волны в коре головного мозга, переходящей от одного нейрона к другому. Но как она на самом деле зарождается и что является побуждающей причиной, до сих пор не ведают. Впрочем, как и о многих других вопросах, касающихся человеческой сути. Люди всего­навсего предполагают, но не располагают данными. Потому что ответы на эти вопросы таятся гораздо глубже, за гранью их очерченного эгоцентризмом круга восприятия мира. И чтобы добраться до них, нужно переступить через Эго, проникнуть в глубины собственного подсознания... А тут один только плавающий на поверхности сознания хлам чего стоит разгрести, пережитки нашей внутренней нечистоплотности. Хотя, если сильно захотеть, всего можно достичь.

—  Оно, конечно... Однако знать бы, что ты сам не прибавляешь этот хлам в голове, а разгребаешь...

—  Совесть всегда подскажет верное направление.

—  Да­а­а, Совесть — добрый помощник, — согласился старик.

Они на время умолкли. Старик пытался осмыслить сказанное парнем, но так и не 
разобравшись, задумчиво промолвил:

—  Оно ведь как в жизни­то? Как на фронте. Всё время пытаешься выдержать линию обороны своей Совести. Чем больше лет, тем сильнее атака с той стороны окопа, тем больше вокруг тебя рвётся бомб, оставляя сплошные воронки жизненных проблем. Оно, конечно, и страшновато, но всё равно удерживаешь свою позицию во что бы то ни стало. Ведь отступать­то некуда. Позади твоя Родина и тебе в ней жить. Так что оставлять позиции Совести никак нельзя... Я воочию видел, как сдался мой друг, и чем всё это закончилось. Я наблюдал его смерть в течение жизни, чувствовал, как побеждающее зло его мучило, терзало, уничтожало изнутри. Нет, по мне так уж лучше жить по Совести или не жить вообще.

—  Древние писали, что Совесть — степень величия Духа. А в старости она особенно оголяет «нервные окончания» и проявляет истинную природу. Поэтому для кого старость превращается в лунный свет, мерцающий в чёрных, клочковатых облаках иллюзии и мрака, а для кого старость — сияющий ослепительный закат, проявляющий для внутреннего ока свой редкий зелёный луч, исполняющий все желания.

—  Красиво сказано. Только какие в старости могут быть желания? Одни размышления... Вот кабы знать свою истинную природу...

—  Истинную природу? — таинственно улыбнулся парень, меняя на своей удочке крючок и наживку. — По поводу истинной природы есть очень древняя восточная притча...

Он закинул удочку подальше в реку, присел и закурил сигарету. Старик приготовился слушать.

—  Так вот, эта притча такова... Высоко в горах, на сверкающей белоснежной вершине родился прозрачный, как младенческая слеза, кристалл льда. Днём он любовался солнцем, играя светом на своих гранях, искусно созданных природой. Ночью радовался звёздам, разглядывая эти удивительные блестящие создания. Постепенно он рос, впитывал в себя всё большую энергию ласкового светила. Однажды, когда кристалл стал настолько большим, что мог разглядеть не только небо, но и окружающий мир, ему открылось нечто удивительное. Облака, скрывающие подножья гор, расступились, и перед его взором предстала великолепная долина, утопающая в не­­
обычных ярких красках изумруда. Это зрелище настолько захватило дух кристалла, что у него родилось жгучее желание во что бы то ни стало спуститься в этот необыкновенный уголок природы и познать все его прелести.

Кристалл напряг всю свою силу, чтобы превратиться в воду, и стремительно ринулся вниз. Чем быстрее он спускался, тем могучее становился. Поток делался всё шире и бурлил, вскипая необузданной страстью. Он мчался навстречу мечте, с завидным упорством преодолевая на своём пути каменные препятствия, сокрушительные пороги, головокружительные водопады. Его будоражил дух новизны и стремление достичь заветной цели.

И вот в одно прекрасное мгновение это случилось. Его воды мощным потоком хлынули рекой в долину. Как прекрасны были её берега, утопающие в яркой зелени! Как изумительно переливались блики солнца на водной глади! Как радовалось всё вокруг живительной прохладе вод! Кристалл чувствовал, как насыщал упоительной влагой каждое растение, как с наслаждением утоляли жажду те, кто приходил к его берегам. Ощущал, как в его водах плескалась зародившаяся жизнь, и он стал вместилищем этой жизни. И это было для него настоящим счастьем!

Так и протекала его жизнь. Днём он утолял жажду всех страждущих, а по ночам разглядывал отражение звёздного неба в своих водах, дивясь чудным мирам и вспоминая свой далёкий дом. Ему казалось, что это счастье будет длиться вечно.

Но однажды его воды внезапно достигли конца долины, разлившись в озеро. Жизнь стала размеренной и спокойной. Постепенно некогда великолепные бурлящие воды стали затягиваться бурой тиной, превращаясь в затхлое болото. Редко кто теперь посещал эти берега... Не было в его водах и прежней силы, и прежней жизни. Страх и отчаяние охватили бывший кристалл. Он стал панически бояться солнца. Появление светила каждый раз рождало в нём ужасающую картину, сотканную из его же испаряющихся вод, — мираж своей кончины и неумолимой предопределённости. Один за другим вздувались пузыри сомнения. Он боялся стать паром, утратить свою индивидуальность, потерять свободу. Ночь стала для него единственным утешением, окутывая его прохладой былых воспоминаний. Он с тоской глядел на сияющие звёзды, вздыхая по недоступным далёким мирам и восхищаясь их неизменной красотой.

И однажды, в час рассвета, его осенило: он понял суть жизни, суть вечности, прочувствовал свою истинную природу, которая пробудила в нём душу! в этот момент над горизонтом появился ослепительный диск солнца. «Боже, — вырвался возглас из глубины остатков его вод. — Как всё просто!» Он ринулся навстречу ласковым лучам могучего светила, превращая воду в пар. Порыв ветра с лёгкостью подхватил его и понёс ввысь, удаляя от привычного пространства. Он летел и испытывал удивительное чувство невесомости и новизны. И только сейчас понял, что это и есть самая настоящая, давно забытая им упоительная истинная свобода. Его переполняло ощущение всеобъемлющего счастья, своей неповторимой индивидуальности и в то же время бесконечного единения с этим огромным потрясающим мирозданием, которое оказалось гораздо шире, чем он себе представлял. «Как всё просто» — не переставал повторять его дух, наслаждаясь полётом. «Да, теперь я знаю свою истинную природу», — подумал он, плавно опускаясь на одну из очередных сверкающих вершин...

Парень умолк. Старик сидел в глубокой задумчивости, поражённый сокровенным смыслом этой притчи. И тут его лицо просияло. Глаза заблестели живым огоньком. И он тихо воскликнул: «Господи! Это же действительно так просто!» Полный восторга старик повернулся, чтобы сообщить о своём потрясающем открытии собеседнику. Но... его уже не было. Старик привстал и в растерянности оглянулся по сторонам. Однако вокруг простиралось лишь бескрайнее зелёное поле. Нигде ни души... Григорий даже засомневался, не галлюцинации ли у него начались на старости лет. Но оставленная удочка парня да тлеющий на земле окурок говорили о недавнем, вполне реальном его присутствии.

Старик с сожалением и какой­то щемящей душу тоской глянул на одинокую удочку своего необычного собеседника. Неожиданно её поплавок стал стремительно погружаться в толщу вод. Пожилой рыбак машинально подбежал к удочке парня, дёрнул и... В лучах утреннего солнца, взметнув россыпи бриллиантовых брызг, из воды вылетел огромный, сверкающий на солнце байкальский омуль. Оторопев от такого счастья, старик замер, дивясь полёту этой редкой, небывалой в этих местах рыбины. А затем, спохватившись, стал вытаскивать её на берег и дрожащими руками избавлять от крючка. Не веря своим глазам, он поднял трепыхающегося омуля двумя руками, изумлённо разглядывая это чудо природы. На глазах старика заблестели слёзы радости. И тут Григорий вспомнил. Он вспомнил, где видел этого парня... Громкий раскат старческого смеха оглушил округу. Старик подошёл к воде, стал на колени и бережно отпустил рыбу в реку. Подняв сияющий взор, он устремил его на могучее светило. И купаясь в лучах ослепительного внутреннего счастья, воскликнул:

—  Господи! Как всё просто!

 

 

 

<< Предыдущая         Следующая >>