АНАСТАСИЯ НОВЫХ

"Птицы и камень"

 

Все события и персонажи являются авторским вымыслом. Любые совпадения имён, фамилий и должностей персонажей с реальными именами живых или умерших людей, а также происходившими с кем-либо в жизни событиями абсолютно случайны и совершенно непреднамеренны.

 

Люди словно птицы и камни. Одним достаточно лишь намёка, единственного слова, чтобы слегка подбросить в духовную высь. И пробудившейся сущностью они воспарят в познание бесконечного мироздания. А другие? Камень — он и есть камень.

 

ДЕЖУРСТВО

 

Боже мой, какая ноющая боль, точно не печень, а одна зияющая рана. Когда она перестанет так мучить? Когда это всё закончится? Надо же, цирроз, мать его... Как не вовремя. Хрен с ней, со смертью. Мы с этой костлявой подругой уже не раз друг другу в глаза смотрели. Но дочка... Ей институт закончить надо. Кто ей ещё поможет в этой грёбаной жизни? Нет, я не могу, я не имею права умирать!.. Нужно дотянуть три года. Кровь из носа, но дотянуть. Ничего, ничего, надо держаться. Мы ещё повоюем с Костлявой за тело Реброва...»

Зазвонивший телефон вновь вернул Реброва в реальность серых будней. «Что же это сегодня творится? Такого никогда не было... Да уж, мир кубарем летит под откос. Как тут ребёнка одного оставишь...»

—  Дежурный пятнадцатого отделения милиции майор Ребров. Слушаю вас...

Миновало двенадцать часов после того, как майор заступил на суточное дежурство в РОВД. Обстановка в последние дни была крайне сложная. В районе вот уже третий месяц орудовала новоиспеченная банда. За столь короткий срок своей наглой и жестокой деятельности преступники уже совершили несколько разбойных нападений с применением огнестрельного оружия. Люди были напуганы беспределом этих отморозков. Сотрудникам приходилось буквально по крупицам собирать сведения, поскольку население неохотно контактировало с милицией.

После ряда удачных налётов, ощутив вкус полной безнаказанности, банда вошла в раж. Её члены убили женщину, директора местного коммерческого магазина, сначала изощрённо её пытая. Это переполнило чашу терпения и жителей района (особенно тех, кто занимался коммерческой деятельностью), и правоохранительных органов. Как ни парадоксально, но именно горе и отчаяние временно объединило людей, работающих в столь разных сферах.

Жизнь есть жизнь. И в ней бывают разные ситуации, когда каждый человек судит со своей колокольни согласно сформировавшемуся на данный момент личному мировоззрению. Но есть некая общечеловеческая грань, незримо присутствующая в подсознании всех людей. И те, кто решается переступить её, не только навлекают на себя гнев окружающих, но и незаметно для себя уничтожают всё самое ценное внутри самого себя.

Одно дело, совершив проступок по слабости духа, пытаться исправить его добром, дабы найти примирение, в первую очередь, не во внешнем мире, а во внутреннем. И совершенно другое дело — наглухо закрыть створки своей совести, этого светлого окошка в храме своей души. Вот тогда, как говаривали наши предки славяне, «...злость лютая своей властью сердце остужает, туманом гнева очи застилает, и попадает человек в западню дум своих чёрных, что хуже пожара свирепого нутро его сжигают. Остаётся он один, яко ворон на обуг­ленном дереве посреди большого пепелища...»

Практически все сотрудники райотдела вот уже десятые сутки работали в усиленном режиме, занимаясь поиском убийц. Естественно, нервы у людей были на пределе. В дежурке постоянно трезвонил телефон. Его оглушительный звук каждый раз, словно раскат грома, заставлял содрогаться всех присутствующих.

Майор Ребров старался отвечать чётко и спокойно, хотя лично ему это стоило немалых усилий. Тело просто разваливалось на части от жуткой боли. Раскалывалась голова, ныла печень, да и желудок не на шутку пошаливал, реагируя резкой болью на любые напряжения и волнения. А последних было предостаточно. Помимо титанического напряжения на работе, у Реброва ещё и выявились конкретные проблемы со здоровьем. Печень «заявила» о себе в самое неподходящее время. Ребров тянул до последнего момента, думая, что обойдётся. Но как говорят на Руси, «пока гром не грянет, мужик не перекрестится». Тайком от семьи и коллектива с приступом сильнейшей боли он пошёл к своему другу­врачу. После соответствующих анализов поставили совсем неутешительный диагноз: начал развиваться цирроз печени. И как печень поведёт себя в ближайшем будущем — неизвестно.

Для Реброва это был не просто удар судьбы, а полный нокаут. Ему было бы не так страшно умирать, если бы он жил один. Но у него имелась семья — жена и дочь, самые близкие люди, оставшиеся для него на Земле, за жизни которых он чувствовал какую­то необъяснимую ответственность. А майор — единственный кормилец в семье. Жена вряд ли сумела бы устроиться куда­либо на работу, поскольку вот уже четыре года страдала астмой. Дочка училась в пединституте, где за учёбу необходимо платить немалые деньги. Так что зарплата Реброва оставалась единственным источником семейного дохода. И, несмотря на то, что майор уже два года назад мог выйти на пенсию по выслуге лет, он продолжал работать, чтобы дать возможность дочери закончить институт. А тут на тебе! Такое «счастье» подвалило...

Конечно, друг порекомендовал ему самых лучших докторов, посоветовал серьёзно заняться своим здоровьем (поскольку тянуть дальше нельзя), лечь в стационар и пролечиться. Так­то оно так... Да только лечение стоило даже по самым скромным оценкам довольно дорого. По крайней мере, майору будет явно не по карману оплачивать ещё и эти колоссальные расходы. Природная честность и добросовестность не позволяла ему занять столь большую сумму у своих друзей. Ведь его немногие друзья точно так же, как он сам, перебивались от зарплаты до зарплаты, пытаясь свести концы с концами. Ну, а предложение друга о том, чтобы заложить или продать своё недвижимое имущество, Ребров сразу отмёл. Во­первых, из недвижимого имущества у него была всего­то двухкомнатная квартира, которую он когда­то ждал почти пятнадцать лет. А во­вторых, не в его правилах — ради спасения собственной шкуры лишать своих близких крова. Так что выбор у Реброва, согласно меркам его Совести, оказался прост и невелик: плюнуть на все врачебные предсказания и постараться любой ценой протянуть ещё три года жизни, чтобы дочка успела окончить институт. А после будь что будет... Он решил правдами­неправдами тянуть эту «бурлацкую лямку» до последнего вздоха.

Зафиксировав очередной звонок в журнале, Ребров достал таблетку анальгина, чтобы как­то приглушить боль, постоянно напоминающую о приближении неизбежного конца. Хоть друг и рекомендовал ему кетанол, но кетанолстоил намного дороже анальгина. Майор и раньше экономил на себе, считая, что лучше лишний раз побаловать сладостями ребёнка. А теперь и подавно не собирался растрачиваться на свою «поношенную оболочку», как он стал называть тело в последнее время.

* * *

Райотдел гудел, словно улей. Все носились туда­сюда с озадаченными лицами. На исходе были десятые сутки безрезультатных поисков, и это создавало общую атмосферу нервозности и крайней раздражительности. Ведь помимо срочной работы параллельно существовала обычная, рутинная «текучка».

В камеру предварительного заключения, или как её прозвали сотрудники «обезьянник», привели очередных «клиентов» — трёх наркоманов и знакомого уже почти всему райотделу грязного бомжа. Его всегда приводили, когда «горели» показатели, точно в округе и бомжей больше не находилось. Сотрудники шутя прозвали этого бедолагу Васей, поскольку тот в некотором смысле был крайним во всём. То его больше других бомжей избило уличное хулиганьё. То на чердаке, где он зимовал, случайно загорелась проводка. И, естественно, несмотря на все усилия Васи потушить пожар, именно его жильцы обвинили в поджоге. То он случайно стал свидетелем таких кровавых событий, что мороз шёл по коже. В общем, Вася вечно попадал в какие­то неприятности.

Ребров поискал глазами своего помощника, старшего лейтенанта Чмиля. Тот отлучился на пять минут переговорить с приятелем и пропал на добрые полчаса. Не обнаружив Чмиля на рабочем месте, майор дал ключи сержанту, своему второму помощнику.

—  Костюшкин, открой.

—  Привет, Ребров! — вошёл в дежурку оперуполномоченный капитан Онищенко, сопровождавший вместе с сержантом эту развесёлую компанию. — Чего такой мрачный? Как жизнь?

—  Да ничего хорошего, — махнул рукой майор.

—  Да ты брось эти мрачные мысли, у всех у нас «ничего хорошего», — усмехнулся капитан. — Ты ведь знаешь: всё хорошее в этой жизни либо незаконно, либо аморально, либо ведёт к ожирению...

—  Это точно, — согласился Ребров, силясь изобразить сквозь боль подобие улыбки. — Где ты «откопал» таких красавцев?

—  Представляешь, проверяли сейчас один адресок...

Не успел Онищенко договорить, как один из наркоманов, видимо с совсем задурманенным сознанием, внезапно превратился из пассивного «клиента» в особо агрессивного.

—  Всем встать, козлы, всех перестреляю! — заорал он во всё горло, затем перешёл на мат и начал носиться по дежурке с бешеной скоростью, сбивая стулья, и так еле стоящие на своих трухлявых ножках.

Ребров с Онищенко отреагировали практически сразу, чуть позже подключились и сержанты. Наркомана пришлось успокаивать всей толпой.

В это время остальные двое дружков наблюдали за всей этой вознёй с абсолютным безразличием. А бомж, видя такое пристальное внимание всех сотрудников к тому человеку, незаметно присел и на четвереньках шустро стал продвигаться к выходу. Однако в дверях, несколько не вовремя для его «персоны», появился старший лейтенант Чмиль, спешивший на помощь товарищам. Его внушительная фигура, занявшая почти весь дверной проём, заставила бомжа ойкнуть от неожиданности. Не сбавляя скорости, бедолага резко повернулся и с таким же проворством в более рекордный срок проделал в той же позе обратный путь. Возле камеры он быстро принял вертикальное положение, заняв прежнее место возле двух наркоманов. Покосившись с опаской на Чмиля, бомж состроил страдальческое лицо и уставился как ни в чём не бывало на заварушку в дежурке. Помощника Реброва изрядно развеселила такая клоунада. Но читать мораль было некогда. Пройдя размашистым торопливым шагом мимо неудачливого бег­леца, старлей лишь пригрозил ему пальцем, еле сдерживая улыбку. Тот понимающе чинно кивнул. На этом столь незаметный для окружающих инцидент был исчерпан.

Кое­как усмирили разбушевавшегося наркомана. Тот обмяк так же внезапно, как и взбесился. Всех задержанных закрыли в «обезьяннике». Мужики, принимавшие участие в этой небольшой потасовке, всё ещё выпускали пар эмоций.

—  Твою мать, да что сегодня за день — сплошные нервы! — возмущался капитан Онищенко.

—  Иваныч, никогда не бывает настолько плохо, чтобы не могло стать ещё хуже, — хихикнул Чмиль.

—  Тьфу, тьфу, тьфу!.. Типун тебе на язык! — скороговоркой ответил капитан. — И так весь день мотались, как загнанные шавки... Люди точно «з глузду зъихалы», такие концерты отмачивают на каждом шагу.

—  Наверное, луна не тем местом повернулась. Вон, глянь в окно: одна большая, круглая, полная ж...

Мужики рассмеялись.

—  Да уж, точно, что полная ж... Сегодня из девяти вызовов четыре раза вхолостую съездили. Народ шарахается уже от любого стука­грюка.

—  Ну, так по телевизору же объявили... Вот народ и бдит.

—  Лучше бы так свидетели бдили! А то в собственном магазине убили хозяйку, и никто ничего не видел и не слышал! Тут и так дел невпроворот... Представляешь, «гастролёры», твою мать, опять у нас объявились...

—  Только их нам не хватало, — с горечью произнёс Ребров.

—  Отож, — кивнул капитан. — и что за жизнь? За такую мизерную месячную зарплату такой большой ежедневный геморрой!

—  Иваныч, надо быть оптимистом, — заявил старший лейтенант.

—  Молодой ты ещё, жизни не нюхал. Оптимист — это бывший пессимист, у которого карманы полны денег, желудок работает превосходно, а жена уехала за город.

Мужики вновь рассмеялись.

—  Что­то Чмиль сегодня подозрительно весёлый. Ребров, ты не находишь? — с улыбкой спросил Онищенко.

—  Да это он такой после встречи с приятелем, — с таинственной улыбкой ответил майор.

—  С приятелем?! — глаза Онищенко загорелись озорным огоньком. — Видел я его «приятеля» тут на крылечке! Там такие формы — будь здоров! Такая грудь, такая «луна»...

—  Да ладно тебе, — с довольной ухмылкой промолвил Чмиль. — Может это любовь с первого взгляда.

—  Угу, какая по счёту? — с издёвкой спросил Онищенко. — Жениться тебе надо, бо любовь с первого взгляда становится твоим хроническим конъюнктивитом.

—  Чем, чем? — переспросил старлей.

—  Глазной болезнью.

—  Чё, Иваныч, завидуешь, да? Между прочим, все люди рождаются свободными и равными, — и, помолчав немного, Чмиль с хитрецой в голосе добавил: — Но некоторые потом женятся.

—  Ну, вот так всегда! — махнул рукой капитан Онищенко, и в дежурке вновь послышался приглушённый смех.

* * *

Рабочий день близился к концу. Он действительно выдался очень напряжённым и тяжёлым как для жителей города, так и для стражей порядка. Зло, которое породило новая банда своей деятельностью, разрасталось, словно на дрожжах. Оно сеяло в людях всё больший страх и как магнит притягивало самое худшее. Помимо залётных «гастролёров» на улицах города появилась группа подвыпивших подростков, пытавшихся продемонстрировать прохожим свою коллективную силу. Участились преступления на бытовой почве. Люди точно теряли истинный облик, поддаваясь негативной стороне своей сущности.

Ближе к двенадцати ночи РОВД заметно опустело. Остались лишь опергруппа да дежурные. Накопившаяся за день усталость клонила людей ко сну. Старший лейтенант Чмиль задумчиво походил взад­вперёд и остановился перед «обезьянником». Оттуда доносилось тихое сопение спящих «обитальцев». Удовлетворившись спокойной обстановкой, старлей вновь уселся в старенькое, потёртое кресло, доставшееся дежурке по наследству из бывшего красного уголка. Ноги закинул на единственно более­менее целёхонький стул. Устроившись таким образом, он взял какую­то старую газету и сделал сосредоточенный вид, пытаясь вникнуть в суть информации. Но уже через полчаса газета мирно вздымалась от приглушённого храпа старшего лейтенанта.

Сержант Костюшкин пытался бороться со сном, сидя сбоку за столом. Но молодой организм брал своё. Веки наливались свинцовой тяжестью. Так он и задремал юношеским сном, беззаботно поддерживая щеку рукой. Лишь когда трезвонил телефон, оба помощника вздрагивая просыпались. Но, не обнаружив постороннего начальства, вновь погружались в сладкую дремоту.

Один Ребров сидел на посту, не смыкая глаз. Боль не отпускала его тело. Анальгин временно притуплял её, но не избавлял вовсе. Таких длительных приступов боли у майора ещё не было. Тело становилось как будто чужим и приходилось прилагать немалые усилия, чтобы заставить его двигаться. Лишний раз и шевелиться не хотелось. Зато сознание... Оно лихорадочно работало на полную катушку и там шёл какой­то внутренний анализ прожитой жизни. И всё это происходило в свое­образном отчуждении сознания от организма, сквозь туманную пелену тупой, ноющей боли.

Ребров никак не мог успокоиться после последнего звонка. «Что случилось с людьми? Что случилось с миром? Точно озверели все, озлобились... Ещё эта бабка... Бессонница, что ли, на неё напала? Тут и так напряжёнка, а ей вздумалось лекцию читать по телефону в двенадцать ночи «какая никудышная сегодня милиция»... Критиковать все умеют! Пришли бы здесь сами поработали «золотарём по очистке человеческих отходов»! Добропорядочные граждане не видят и сотой доли той грязи, с которой ежедневно приходится иметь дело милиционерам... Лучше бы больше занимались воспитанием своих детей и внуков, чем проклятиями раскидываться. Вон подростки предоставлены сами себе! Дебоширят, колются просто так, от скуки и безделья, беря пример со своих «продвинутых» корешей. А психика­то ломается быстро... Начинают с маленького «косячка», чтобы не выглядеть перед друзьями «лохом», а потом и не замечают, как полностью становятся зависимы от этой «дури». За дозу наркоман и мать родную продаст! А ведь когда задерживаешь подростков, родители стойко твердят, что «мой сын не такой», «задержали ни за что ни про что». А ты, как дурак, оправдываешься, пытаешься раскрыть им глаза на реальные факты и их скорое безрадостное будущее. Спрашивается, на кой мне это всё надо? Тут и так жизнь не мёд...

Вон начальство бичует нашего брата за слабую раскрываемость. А откуда может быть раскрываемость преступлений, если милиция работает на голом энтузиазме? Бюджет МВД чуть ли не каждый год урезается законодателями. Практически развалена патрульно­постовая служба. А ведь раньше именно благодаря ей раскрывалась по «горячим следам» большая часть уличных преступлений. Из органов стали всё чаще увольняться опытные сотрудники из­за той же нехватки денег, разуверившиеся во всём и вся. И к чему это привело? Ни к чему хорошему. Профессиональное ядро многих служб фактически разрушилось, места высококлассных специалистов заняла необстрелянная молодёжь, добрая половина которой не имеет высшего образования. Да и какие у них сейчас стимулы, у этой молодёжи? Офицерская честь, порядочность, достоинство, как бывало в моё время? Нет. Сейчас главный стимул — жажда власти и лёгкой наживы. Прикрываясь законом, обирают граждан без зазрения совести, да ещё и хамят, — Ребров взглянул на мирно дремавшего Костюшкина и Чмиля. — Не все, конечно, но значительное большинство. Откуда же будет доверие у народа, чьи интересы, собственно говоря, милиция и призвана защищать?»

Майор помассировал веки и лоб, чтобы хоть как­то облегчить эту тупую боль.

«А с другой стороны, и пацанов можно понять, — продолжал размышлять он. — Им 
семьи кормить надо. Кому охота свою задницу под пули подставлять и ежедневно нервы трепать в этой грязи за такую мизерную зарплату? Просто какой­то замкнутый круг... А я тут сижу на телефоне, как козёл отпущения, и выслушиваю все претензии к системе...»

Ребров вдруг снова остро ощутил едкий запах этого помещения, точь­в­точь как в тот день, когда впервые вошёл в дежурную часть. Тёрпкий, острый специфический запах пота, курева и затхлости, присущий подобным учреждениям... От него нельзя было избавиться. Он пропитывал человека и его одежду своими миазмами и, как клеймо, везде сопровождал его, оповещая окружающих о месте службы данного индивида. Поначалу, работая в дежурке, Ребров долго не мог к нему привыкнуть. Но потом даже забыл о его существовании. И вот сейчас этот запах вновь ударил в ноздри, точно майору под нос кто­то поднёс открытый флакон нашатыря. Ребров поспешно вышел в коридор, открыл замок входной двери и выскочил на крыльцо.

Была поздняя осень, и стояла уже довольно прохладная погода. Но майору нравилось это ощущение влажности и свежести бодрящего воздуха. «Что это ещё за новости? — возмутился он про себя, несколько придя в чувство от внезапного удушья. — Этого ещё не хватало на мою голову... Так, спокойно, Ребров, спокойно...»

Майор вытащил сигареты, чиркнул спичкой и прикурил, пытаясь успокоить расшатанные в последнее время нервы. Однако мысли назойливо цеплялись одна за другую по какой­то невидимой спирали логичных рассуждений о смысле бытия.

«Да... жизнь пролетела как искра от этой спички. Не успела разгореться, как тут же тухнет под дуновением чьей­то воли свыше... Свыше?! — удивился сам себе Ребров. — Старею я, что ли? Да вроде ещё не возраст...

Надо же, парадокс, тело разваливается на части, как у дряхлого старика, а внутри такое чувство, словно ты полон сил, как в молодости... Молодость... Эх, было же время золотое! Никаких отягощающих забот, светлые мечты и твёрдая вера в лучшее будущее. Первая настоящая любовь... Да, это действительно была самая лучшая часть моей жизни...»

Майор вспомнил, как, отслужив в армии, он мечтал поступить в Литературный институт. С русским языком и литературой у него не было проблем ещё со школьной скамьи. Но его сослуживец друг Серёга, с которым их вместе призвали в армию из одного города, попросил помочь ему поступить на юридический факультет. Шутки ради Ребров сдал документы вместе с ним. На экзамене успешно накатал сочинение за двоих. По истории смогли выкрутиться. Английский, не без курьёза, но сдали. Благо, преподавательница, молодая особа, вошла в их положение. Так, шутя, Реб­ров и поступил заодно со своим товарищем на юрфак. Стать юристом и в те времена считалось престижным. Молодёжь воспитывали на фильмах, где прославлялась честь и достоинство офицеров, их мужество и героизм. Реб­ров, так же как и его друг, был охвачен этой романтикой и стремился стать похожим на своих любимых героев.

Однако позже, когда они стали работать, романтический юношеский пыл несколько поубавился при столкновении с действительностью. Его друг почти сразу уволился из органов, а Ребров так и остался служить «нуждам народа своего Отечества». Где он только не работал: в дознании, в следствии... И практически везде из­за своей честности и прямолинейности у него были постоянные конфликты с руководством. Затем его взял к себе в отдел начальник Угрозыска, такой же честный мужик старой закалки. На оперативной работе Ребров проработал почти четырнадцать лет. Чего он только не насмотрелся за эти годы, с чем ему только не приходилось сталкиваться...

В памяти майора всплыл последний крупный конфликт, после которого высшее начальство попёрло его из оперов, припаяв ему ещё выговор «за грубость в общении со старшими по званию». А дело обстояло так. Два года они выслеживали одного подонка, дважды судимого, к которому тянулись ниточки многих местных преступлений. Но доказать его причастность было тяжело, поскольку он умудрялся совершать эти преступления руками других людей, оставаясь формально «не запачканным в чернилах закона». И всё­таки однажды он прокололся. Операм пришлось практически четверо суток ходить за ним и его подельниками по пятам. Благодаря такой усиленной работе им удалось предотвратить убийство. При задержании преступной группы двое товарищей Реброва были тяжело ранены. В конечном же итоге их работу свели «коту под хвост». Всю организацию взял на себя один из членов преступной группировки. А главный подозреваемый «за недостаточностью улик» был выпущен на свободу. Причём основные документы его обвинения таинственно исчезли из дела. Два года работы вхолостую, раненые товарищи... А смысл? Ребров считал своим долгом восстановить справедливость в кабинетах высшего начальства, откуда, собственно говоря, и поступил вниз этот «странный приказ» отпустить главного подозреваемого. В результате Реброва со скандалом выгнали из оперов и даже не помогли его прошлые заслуги и заступничество начальника Угрозыска. Всё лучшее, что тогда смог сделать для него бывший шеф — это устроить его в дежурную часть одного из отдалённых районов города и замять инцидент.

Ребров до сих пор в глубине души чувствовал себя оскорблённым. Высокому руководству было в принципе плевать на его заслуги, на то, что он и его товарищи рисковали своими жизнями, пока начальники сидели в тёп­лых кабинетах, на то, что Ребров капитально посадил здоровье на этой работе. Вот и результат — цирроз. Эту болезнь можно назвать болезнью оперов. И ничего здесь удивительного нет. Что ни день, то сильнейший стресс, трупы, кровь... Какой нормальный организм это выдержит? Вот и приходится расслабляться водкой, чтобы хоть чуть­чуть отойти от затянувшегося шокового состояния.

Майор лихорадочно искал во всей своей служебной работе, которой он отдал большую часть жизни, хоть какой­то смысл. «Как я прожил жизнь? Всё боролся за справедливость... Кого из настоящих бандитов посадил? Да никого! Те, кого надо было сажать, вон сейчас кто в депутатах, кто в городской власти, кто «уважаемым человеком» стал. А ведь это же действительно преступники! А кого сажали? Того, кто украл курицу у бабки? Или тачку у соседа? Или бревно на шахте? Так ведь эти с голодухи пошли на преступление или по пьянке дурканули! Сажали тех, у кого нет денег откупиться. А настоящим бандитам по барабану наши отработки! Дал взятку, и дело закрыли. Уж лучше бы установили официальные тарифы, и пусть люди творят, что хотят... Зачем тогда лезть под пули, рисковать жизнью? Бардак...»

Несмотря на то что свежий воздух действовал бодряще, Ребров снова разнервничался. Клубок мыслей опять стал наматывать тяжкие думы, много раз передуманные, заезженные до дыр ненавистью и злобой. Майор затушил окурок, раздавив его ногой так, точно он был виновен во всём происшедшем в жизни Реброва. Войдя в здание, он вновь закрыл за собой дверь и пошёл на своё рабочее место. Противный запах хоть уже и приглушённо, но всё ещё будоражил своей затхлостью, словно это была затхлость самой системы правопорядка.

В дежурке тихо похрапывали. Старший лейтенант Чмиль приоткрыл один глаз, оценил обстановку и вновь погрузился в сон. Майор подошёл к мирно дремавшему «обезь­яннику». «Хм, бомжа привели, наркоманов... Одни и те же лица. Показатели делать?! На чём, на них? Как всё глупо... Ведь все и так прекрасно понимают, что эти «отходы» цивилизации — всего лишь следствие творящегося вокруг беспорядка. А причина кроется в тех, кто производит данные «отходы» без зазрения совести. И все молчат, все трясутся за свою шкуру. Откуда быть в этой стране справедливости? Да и кому сейчас вообще нужны защитники справедливости, коли такое творится вокруг? Точно я родился не в своё время...

Эх, жизнь, жизнь... И кто тебя такую придумал? Мечтаешь, планируешь в молодости одно, а вляпываешься в самое неожиданное и барахтаешься в нём всю жизнь. Если по­хорошему 
разобраться, ведь это всё не моё. Всю жизнь здесь проработал только потому, что так получилось. Да и потом семью кормить надо было. Думал, ну хоть на пенсии осуществлю свои литературные мечты, вот дочь институт закончит... И на тебе — цирроз... Оказывается, жизнь уже заканчивается. И что я успел сделать из того, чего душа хотела? Ничего. Глупо думать, что время у тебя ещё есть. Оно если и есть, то лишь здесь и сейчас. И использовать его нужно очень рационально, не упуская ни единого шанса этих бесценных мгновений жизни.

 

Фрагмент рисунка Анастасии Новых

«Кто ты?»

 

Кто знает, зачем вообще я родился на Земле... Дать продолжение роду? Но ребёнок вырастает за каких­то восемнадцать лет. А дальше? Внуки, старость... Всё в каком­то бешеном круговороте забот о потомстве, как у любого животного. Тогда чем от него отличается человек? Умением мыслить? Но мыслить о чём? Как устроить себе жилище, наплодить потомство, выкормить его и поставить на ноги? Получается, человек отличается от животного только тем, что оно делает всё инстинктивно, а человек то же самое, но обдуманно? Судя по жизни, получается так. Но почему же тогда внутри хочется чего­то большего, чего­то выходящего за пределы этого веками прочерченного замкнутого круга? Потомство, да, это прекрасно. Но ты же рождаешься один, варишься в котле этой жизни тоже практически один (поскольку родные — это всё­таки какой­то внешний стимул и поддержка твоей собственной жизненной платформы) и, в конце концов, умираешь один, переживая это явление опять­таки на сугубо своём, внутреннем уровне. Ведь никто, по сути, не знает ни твоих мыслей, ни твоих истинных переживаний, ни твоей настоящей жизни со всеми «видео» и «аудио» отображениями в твоём мозгу картинок восприятия действительности. Тогда зачем природе необходимо это накопление внутренней информации, мыслей индивида? Ведь это никому из живых существ не нужно, кроме тебя лично. Что кроется в глубине этой тайны природы? Если детей ты растишь восемнадцать лет (и то порой не понимаешь, кого вырастил, поскольку некоторые их мысли и поступки остаются для тебя непроницаемой загадкой), то на «выращивание», или лучше сказать «накопление», своего внутреннего состояния ты тратишь всю сознательную жизнь, начиная с раннего детства и заканчивая последним днём на Земле. Так в чём же смысл? Зачем даются все эти ступени трудностей и страданий? Почему быстротечная молодость дарит такие мгновения внутреннего счастья, о которых тоскуешь потом весь остаток своих дней? В чём подлинная основа человеческого бытия? Кто же я, наконец? Разве я просто тело? Однозначно нет. Почему этот мешок костей и жидкости движется лишь благодаря силе моей воли? Моей? А кто тогда я, если думаю независимо от боли в теле? Что вообще такое боль? Кто я?!»

От таких неожиданно нахлынувших новых мыслей, пробирающих до глубины души, Ребров даже вздрогнул. Он слегка встряхнул головой. В  эту ночь с ним действительно творилось нечто необыкновенное, чего ни разу не случалось. Его сознание привыкло отвечать на вопросы логичными, исчерпывающими рассуждениями. А здесь он задавал сам себе такие вроде бы простые на первый взгляд, но в то же время невероятно сложные вопросы, затрагивающие что­тоглубоко личное, что разум с его привычной логикой опера просто зашкаливало от такого перенапряжения в поисках ответов. Ребров снова слегка встряхнул головой, наивно полагая таким способом избавиться от этих мыслей. Но они не только не пропали, а усилили свою атаку, схлёстываясь наперебой с привычными мрачными мыслями о бытии насущном. При этом тело продолжало непрерывно сигналить болью о серьёзных неполадках. В таком жутком состоянии и застал майора очередной телефонный звонок в три часа ночи. Ребров поднял трубку и уставшим голосом автоматически ответил:

—  Дежурный пятнадцатого отделения милиции, майор Ребров...

В трубке затараторил женский голос. Обычное явление — пьяный дебош. Чей­то очередной затянувшийся день рождения из­за непомерной дозы спиртного превратил квартиру в боксёрский ринг. И начались выяснения отношений до крови... Ребров соединился по внутренней связи с дежурной опергруппой. Через некоторое время в дежурку вошёл капитан Онищенко с заспанным лицом.

—  Ну, и кто там с похмелья да с голоду проломил буйну голову в три часа ночи? — спросил он, потирая глаза.

—  Да вон, — кивнул Ребров.

Капитан бегло прочитал запись.

—  Ничего себе, аж на другой конец района переться! Эх, дела наши тяжкие...

Онищенко глянул на дремавшего под газеткой Чмиля, улыбнулся и тихо подкрался к нему поближе.

—  Рота, подъём! Старший лейтенант Чмиль, два наряда вне очереди! — громко 
скомандовал он.

Сонный Чмиль инстинктивно вскочил по стойке «смирно», грохнув об пол уцелевший стул и случайно смахнув с тумбочки пепельницу, полную окурков. Но тут же пришёл в себя. Вместе с ним вскочил с перепугу и сержант Костюшкин.

—  Тьфу ты, Онищенко! Ты меня когда­нибудь бездетным сделаешь, — недовольно пробурчал Чмиль.

—  А почему бездетным? — удивился, смеясь, капитан.

—  Почему, почему... — передразнил его Чмиль. — По кочану... Знаешь как на психи­ку влияет...

—  А­а­а.., — протянул Онищенко и добавил: — Ну, так «власть без злоупотребления теряет свою привлекательность». Не твои ли это слова?

—  Ну да, это называется «без понукалки и сказочник дремлет».

Дежурная часть несколько оживилась. Пока Онищенко говорил с Чмилём, подошли ещё двое оперов и водитель.

—  Всё, мы покатили, — произнёс капитан, выходя из дежурки.

—  Удачи, — ответил Ребров.

После ухода опергруппы Чмиль пошатался по помещению, как разбуженный медведь в зимнюю спячку. Пиная обломки стула, он ворчал себе под нос:

—  Вот Онищенко... «сам не гам и другому не дам». На таком месте сон перебил, гад...

—  Сядь за пульт, я пока кофе заварю, — сказал Ребров, глядя на старлея.

Чмиль бросил своё «занятие» и грузно уселся за стол, посматривая по сторонам, на ком бы сорваться. Ребров явно не подходил для этих целей. Он был старший по званию, да и мужик неплохой, всегда поступал с ним по­человечески, не то что этот Онищенко. Чмиль окинул взглядом помещение. «В «обезьянник», что ли, заглянуть?» — подумал он, остановив взгляд на камере. Но тут в дежурку вошёл Костюшкин, отлучавшийся в туалет. И Чмильвыбрал себе идеальную цель для выпуска «пара». Он состроил грозный вид и, пользуясь тем, что Ребров ушёл в другую комнату, властно произнёс:

— Сержант Костюшкин, почему мусор на рабочем месте? — он указал пальцем на валявшиеся на полу окурки и приказал: — Быстро взял в руки веник и убрал территорию!

—  А чего я? Я, что ли, их кидал? — в таком же претензионном тоне ответил ему Костюшкин.

Чмиль аж оторопел от удивления.

—  Во молодёжь пошла! Ты как разговариваешь, твою мать, со старшим по званию?!

—  Да ладно тебе, Чмиль! Чего ты на меня наезжаешь? Сам уронил, сам и подметай.

—  Чего, чего?

Старший лейтенант стал медленно вставать из­за стола. Глядя на его внушительную фигуру, Костюшкин даже как­то съёжился, поскольку сам не отличался особой мускулатурой. Так что когда Чмиль угрожающе привстал в свой неполный дюжий рост, сержант не стал дальше испытывать судьбу и, выпрямившись по стойке «смирно», козырнул.

—  Есть взять в руки веник и убрать территорию!

И тут же побежал с глаз долой за необходимым «очистительным» инструментом. Чмиль довольно причмокнул языком и, усевшись обратно, пробурчал:

—  То­то же...

Когда Ребров принёс кофе всем троим, старший лейтенант поучительно читал лекцию Костюшкину о том, как надо выполнять приказы, работая в милиции. Костюшкин тем временем уже подметал последние окурки, недовольно косясь на Чмиля.

—  А, вы тут уборкой занялись? Молодцы! — похвалил Ребров. — Ладно, давайте перекусим.

Майор вытащил большой бутерброд, заботливо приготовленный женой, и разрезал его на три части. — Вот, угощайтесь.

Попивая горячий кофе, Чмиль смягчил свой агрессивный тон.

—  Да уж, кофе, — он посмотрел на часы, — в двадцать минут четвёртого — это райское наслаждение! Костюшкин, цени мгновенья юности своей! Где бы ты ещё попил так кофе в три часа ночи, поблизости вон от тех экзотических индивидов, — Чмиль кивнул на «обезьянник», — с такими специфическими примесями разных ароматов?

Ребров еле заметно улыбнулся, уже предвидя, к чему клонит Чмиль. А тот продолжал сгущать краски:

—  Представляешь, ты сидишь и пьёшь чёрный кофе в такую мрачную ночь (жаль, что не пятница и не тринадцатое), под светом полной луны в чёрных­чёрных облаках, когда вурдалаки и оборотни будоражат город своим протяжным воем...

В этот момент где­то поблизости действительно завыла собака. Костюшкин чуть чашку не уронил. Однако вслух произнёс:

—  Ага, сейчас ты порасскажешь про вурдалаков... Забыл из дома захватить кепку с козырьками на два уха, чтобы ты лапши на уши поменьше вешал.

—  Я?! Лапши?! Да никогда! Вон Ребров не даст соврать, — и зловещим голосом продолжил: — Два месяца назад здесь недалеко, в соседнем посёлке, один вурдалак умер при очень странных обстоятельствах. Люкой звали. Ты бы побывал в его доме, а особенно в сарайчике... Точно бы со страху помер! Даже опытные оперативники и те после этих сцен две недели спать не могли, всё им этот Люка мерещился. Представь, большой разделочный стол, кровь, кишки, вонь, десять трупов ободранных висят...

Костюшкин, будучи уже под впечатлением рассказа, поперхнулся кофе. Он закашлялся и выскочил в туалет.

—  Э­э­э, — махнул рукой Чмиль. — Слабак!

—  Ну, с десятью трупами ты явно перестарался, — заметил Ребров. — Там и одного было достаточно для впечатлений.

—  То я так, для щекотания нервов, — отшутился Чмиль.

В это время раздался резкий, оглушительный звонок телефона. Чмиль и Ребров одновременно вздрогнули.

—  Да, брат, нервы у нас у всех уже ни к чёрту! — усмехнувшись такой реакции, промолвил Ребров и взял трубку.

—  Дежурный пятнадцатого отделения милиции, майор Ребров.

—  Приезжайте быстрей, — раздался в трубке дрожащий голос какой­то старушки. — Там... там... выстрелы... что­то происходит, ребёнок плачет...

—  Минуточку. Назовите свою фамилию, имя, отчество, адрес...

Старушка стала сбивчиво говорить, волнуясь и всё время повторяя, что за стенкой что­то случилось, ребёнок плачет, и нужно срочно приехать. Это тревожное состояние пожилой женщины на каком­то неведомом уровне передалось и Реброву. Внутри что­то сжалось. Но майор старался держаться спокойно, выясняя все подробности ситуации. Так было положено по инструкции. Хотя он прекрасно понимал, насколько дурацкими и нелепыми казались его вопросы на том конце провода. Человек в шоковом состоянии, а у него спрашивают имя и отчество. Но, с другой стороны, кто­то должен сохранять спокойствие, дабы рассуждать трезво и ясно, как бы ни была накалена ситуация. Ведь любая паника всегда лишь усугубляет и без того напряжённое положение.

Минуты через две майор, наконец, выяснил суть дела. Звонили соседи из частного дома на двух хозяев. Старик со старухой проснулись оттого, что услышали звуки, похожие на выстрелы. Потом за стенкой начался шум, какая­то возня, крик ребёнка. Они позвонили в РОВД.

Ребров напряг память. Названный адрес показался ему знакомым. И тут он вспомнил... Ну, конечно, когда Ребров был ещё оперативником, его пути­дорожки пересекались с хозяином этого дома. Неплохой мужик, в те времена дружинник, он помог операм задержать матёрого уголовника. Сейчас стал частным предпринимателем. Проживает с женой, сыном лет десяти и пожилой матерью. Торгует вместе с женой на вещевом рынке. Живут ни бедно, ни богато. Зарабатывают свою копейку. Мужик не пьёт, не курит. Что­то со здоровьем у него, язва, что ли... Нет, если бы и были пьяные разборки, то только не в этом доме.

Ребров насторожился. Смутное, необъяснимое чувство беспокойства нарастало, словно снежный ком. «Нет, что­то здесь не так, что­то там случилось действительно серьёзное. Надо срочно вызвать опергруппу. Стоп...» Опергруппа уехала на другой конец района. Ребров прикинул — пока он им сообщит, пока они приедут, может быть слишком поздно. Слишком!!! Ребров и сам не знал, почему был так уверен в том, что оперативники не успеют. Он чувствовал на каком­то подсознательном уровне, что необходимо действовать сейчас и быстро. Майор вскочил с места и бросился в соседнюю комнату за курткой.

—  Кого ещё нелёгкая... — Чмиль не успел договорить, его перебил Ребров, остановившийся на полпути.

—  Так, Чмиль, срочно сообщи опергруппе записанный адрес. Пусть немедленно выезжают как только смогут!

Ощутив всю серьёзность ситуации, Чмиль спросил:

—  Да что случилось?

—  Бабка слышала выстрелы. За стенкой, похоже, борьба... Этот дом в двух кварталах отсюда... Не желаешь освежиться пробежкой? — попытался более­менее спокойно произнести Ребров, но это ему плохо удавалось.

—  Да всегда пожалуйста, — сказал растерянно Чмиль, пожимая плечами. — а РОВД?

В это время в дежурную часть вошёл сержант.

—  Ну и хороши у вас шутки по ночам! — произнёс, смеясь, Костюшкин, приняв всю эту сцену за розыгрыш.

—  Так, Костюшкин, остаёшься на телефоне. Чмиль, звони операм!

Ребров поспешил за одеждой. Чмиль стал связываться с дежурной опергруппой.

—  А что случилось? — всполошился Костюшкин.

—  В милиции же не всегда спят по ночам, иногда там ещё и работают, — съязвил старлей. — Чё уставился? Выполняй приказ!

Он связался с опергруппой и объяснил ситуацию.

—  Я что, один здесь останусь?! — наконец­то дошло до Костюшкина, и глаза его округлились. — Это не положено!

—  Ну почему же один? Вон сколько у тебя собеседников! — зло кивнул Чмиль на «обезь­янник», накидывая куртку. — Один другого лучше.

—  Это по уставу не положено! — пытался в истерике прикрыть свой страх Костюшкин.

—  Слушай, ты, хлюпик! — Чмиль схватил сержанта за грудки и хорошенько встряхнул. — Заладил: «Не положено, не положено». Считай, чрезвычайная ситуация. Ты понял?! Мы с Ребровым сейчас вернёмся. Посидишь, ничего с тобой не случится. Ты что боишься, как баба?!

Последняя фраза подействовала на Костюшкина отрезвляюще. В это время появился одетый Ребров.

—  Так, пошли, — скомандовал он, проверяя на ходу табельное оружие. — Костюшкин, закрой за нами.

—  Может мне начальству позвонить, если чрезвычайная ситуация? — в растерянности пробормотал сержант.

—  Я тебе позвоню! — пригрозил Чмиль. — Чего людей зря беспокоить в полчетвёртого утра? Может там всё в порядке, люди ослышались... Мы глянем и вернёмся. Всё ясно?!

—  Всё, — обречённо пробормотал Костюшкин.

—  Не слышу?

—  Так точно, — отрапортовал тот.

—  Во, другое дело, — удовлетворённо заявил Чмиль.

—  Да брось ты ерундой заниматься! Пошли быстрей, — поторопил старшего лейтенанта Ребров.

* * *

 

 

Следующая >>